(no subject)

[molena]

ПРИОБРЕТЕНИЯ И ПОТЕРИ
Я снова начинаю лгать с изяществом,
в почтении склоняюсь перед зеркалом,
в котором отражаются моя шея и мой галстук.
Уверен, что я — тот самый господин,
что каждый день уходит из дома в девять.
Боги из бумаги и картона лежат мертвые, один за другим,
длинными рядами.
Я не тоскую ни по чему, даже по тебе
не тоскую. Внутри меня пустота, но это просто,
как барабан: с двух сторон — кожа.
Иногда ты возвращаешься вечером, когда я читаю
то, что успокаивает: официальные бюллетени,
курс доллара и фунта, отчеты
о заседаниях в ООН. Мне кажется,
что твоя рука меня причесывает. Я не тоскую по тебе!
Только иногда мне недостает самых простых вещей,
и я хочу их вернуть: веселье
и улыбку, этого ускользающего зверька,
что больше не живет у меня на губах.


ЧИТАТЬ СЛЕДУЕТ
С ВОПРОСИТЕЛЬНОЙ ИНТОНАЦИЕЙ
Ты видел
ты истинно видел
снег звезды шершавые руки ветра
Ты трогал
ты подлинно трогал
хлеб чашку волосы женщины которую ты любил
Ты жизнь ощущал
словно удар в лицо
словно мгновенье паденье бегство
Ты знал
каждой порой кожи ты знал
вот глаза твои руки твои сердце твое
необходимо от них отказаться
необходимо выплакать их
необходимо придумать их заново


«LE DOME»

Montparnasse

Подозрение, что мир несовершенен, крепнет благодаря
воспоминанию — его породило письмо, брошенное между
зеркалом и грязной посудой.
Сознание того, что солнце пропитано отравой,
что внутри каждого пшеничного зерна — адская машина,
все сильнее из-за недосказанности наших последних часов:
ей следовало стать ясностью — стать молчанием,
и то, что осталось сказать, было бы сказано без обиняков.
Но вышло иначе; мы расстались —
да, именно так, как того заслужили: в убогом кафе,
полном тараканов и окурков,
и скудные поцелуи смешались с приливом ночи.


ХРОНИКА ДЛЯ ЦЕЗАРЯ
И ты воздвигнешь великий город
И дороги великого города дойдут до других городов
так чумные крысы заражают других крыс и людей

Все живое в твоем городе восславит тебя
ты будешь почитаем
восхваляем и почитаем
и ты сам станешь произносить свое имя словно чужое
так как перестанешь различать разницу между
людьми и божеством

Вероятно ты будешь счастлив
как всякий мужчина с женщиной как всякий человек
в твоем городе
вероятно ты будешь прекрасен
как всякий идол с каменным ликом
как всякий лев прыгающий сквозь огненный обруч

и ты возведешь башню
будешь покровителем искусств
и каждого седьмого ребенка в семьях назовут
твоим именем
И тогда разве не пустяки что в тени появляется плесень
ведь фабрики дымом пишут в небесах твои инициалы

Меловой круг замкнется
и в пещерах ночи уже не нарисуют спасительных
изображений

Отныне и навсегда ты станешь верховным жрецом
а по утрам официантом у самого себя

И ты воздвигнешь великий город
как строят муравьи муравейник
дойдешь до Румынии
И будет безумная радость в записках
по поводу возвращения победоносного войска

Все это не выйдет за пределы твоего жилища
но от полудня до полуночи
ты все же воздвигнешь великий город
город-сердце город-память город-бесславие
Город человека перерастет в человека-город

и станут тебя защищать одни люди от других
потемки от потемок
собаки от собак
дети от детей
но женщины будут все так же спать с мужчинами
а пацифисты призывать к миру

Верю что ты умрешь веря
что воздвиг город

Верю что ты воздвиг город

Верю в тебя
и в город

И теперь да
я верю
теперь я знаю что ты воздвиг город
Ave Caesar


В НОЧИ
Этой ночью — руки мои черны, а сердце задыхается,
словно ему пришлось насмерть сражаться
с сороконожкой дыма.
Все оставлено там — бутылки и лодка,
и я не знаю: любят ли меня там и рады ли мне.
В газете, что брошена на постель: дипломатические
приемы,
кровавая классовая борьба, теннис.
Непроходимым лесом окружен мой дом в центре
города,
и я ощущаю: некий слепец умирает сейчас на его
окраине.
Жена, словно моряк, усомнившийся в звездах,
ходит по лестнице — вверх, вниз.
Итак, что мы имеем? — чашку молока, бумаги,
одиннадцать ночи.
И кажется мне: табуны лошадей подходят
к окну за моей спиной.

(с) Julio Cortazar